Вернулся раньше и застал жену с соседом

В тот день я вернулся домой раньше обычного. Не то чтобы сильно раньше — где-то на час, может, на полтора. Просто ремонт в офисе затянулся на неопределённый срок, и начальник, махнув рукой, отпустил нас всех по домам. Я даже обрадовался: можно было завалиться на диван, посмотреть что-нибудь, пока Настя не вернулась с работы.

Но Настя уже была дома.

Я понял это сразу — её кроссовки стояли в прихожей, брошенные как попало, носки торчали из одной. Рядом с ними — мужские туфли. Не мои.

Первая мысль была дурацкой: сантехник. Но сантехник не оставил бы туфли. Сантехник оставил бы ботинки, тяжёлые, рабочие, с развязанными шнурками. А эти были кожаные, начищенные, с аккуратным узким носом. Такие носят мужчины, которые следят за собой.

Я поставил сумку на пол. Тихо. Слишком тихо для ремонта.

Из спальни доносился звук. Негромкий, ритмичный. Скрип кровати — наша кровать скрипела именно так, в одном месте, у изножья, где пружина просела ещё год назад. И поверх этого скрипа — дыхание. Прерывистое, с придыханием. Женское.

Я знал это дыхание. Знал его десять лет.

Крадусь по коридору. Паркет не скрипит под ногами только в одном месте — у самой стены, где я специально прикрутил половицы, когда мы только переехали. Настя тогда смеялась: «Зачем?» Я сказал: «Чтобы подкрадываться к тебе». Она не знала, насколько буквально это может однажды пригодиться.

Дверь в спальню приоткрыта. Щель — с ладонь. Я заглядываю.

Настя стоит на коленях на кровати. Спиной ко мне. Её волосы, обычно собранные в хвост, рассыпались по плечам, прилипли к шее. Она двигается — плавно, вперёд-назад, и я вижу, как напрягаются мышцы на её спине, как она подаётся бёдрами. Под ней — мужчина. Я не вижу его лица. Только ноги, торс, руки, которые лежат на её бёдрах. И то, что между ними.

Он в ней. Глубоко. Она насаживается медленно, почти вдумчиво, и с каждым движением из её горла вырывается тихий, гортанный звук. Не стон. Скорее — выдох с голосом. Она запрокидывает голову, и я вижу её профиль: глаза закрыты, губы приоткрыты, кончик языка касается верхней губы.

Мужчина под ней что-то говорит. Тихо, не разобрать. Она смеётся — коротко, на выдохе — и ускоряется. Кровать скрипит громче. Я вижу, как её ягодицы сжимаются и разжимаются, как она насаживается до конца, до самого основания, и замирает на секунду, вбирая его всего.

Я стою в коридоре. Руки почему-то влажные. Сердце колотится где-то в горле. И странное дело — я не чувствую злости. Вообще. Ни капли. Только какое-то дурацкое, почти научное любопытство: кто он? Давно ли? И почему она так двигается — так, как со мной уже года два не двигалась?

Она стонет громче. Мужчина под ней отвечает — низким, утробным звуком. И я слышу, как Настя шепчет — не ему, а скорее себе, в потолок:

— Ещё...

Одно слово. Но я знаю это слово. Знаю, как оно звучит, когда она действительно хочет. Не для вида. Не чтобы польстить. А потому что внутри всё горит.

Я делаю шаг назад. Потом ещё один. В прихожую. Снимаю куртку — медленно, чтобы не шуметь. Вешаю на крючок. Смотрю на мужские туфли.

И почему-то вспоминаю, как три недели назад Настя обмолвилась за ужином: «У нас сосед сверху, кажется, ремонт затеял. Целый день сверлит». Я тогда не придал значения. Сосед сверху. Мужчина. Один.

Я подхожу к двери спальни снова. Щель всё та же. Настя теперь лежит на нём — грудью, животом, всем телом. Он обнимает её, гладит по спине. И я слышу его голос — впервые разбираю слова:

— Ты уверена, что он не вернётся?

Настя поднимает голову. Смеётся — тихо, счастливо.

— Не вернётся. Он до семи на работе.

Я стою за дверью. Смотрю на часы. Половина четвёртого.

И почему-то улыбаюсь.

Я стою ещё минуту. Может, две. Слушаю, как они шепчутся, как Настя ёрзает на нём, устраиваясь удобнее, как он шлёпает её легонько по попке — звонко, нежно. Она ойкает и смеётся.

А потом я снимаю ботинки.

Не потому что решил что-то. Просто ноги сами. Ставлю их аккуратно, рядом с его туфлями — мои грубые, рабочие, с потёртыми носами, и его — гладкие, ухоженные. Смотрю на эту пару и чувствую, как внутри что-то перещёлкивается. Не злость. Скорее азарт. Как перед прыжком в холодную воду.

Я расстёгиваю ремень. Медленно, чтобы не греметь пряжкой. Джинсы сползают на пол. Рубашка следом. Носки я снимаю в последнюю очередь — почему-то именно они кажутся мне сейчас самыми уязвимыми.

Иду по коридору голый. Паркет холодный, но мне жарко. В спальне по-прежнему скрипит кровать, по-прежнему шепчутся. Я толкаю дверь.

Она открывается с тихим скрипом. Настя замирает. Её спина напрягается — я вижу, как лопатки сводятся вместе, как она подбирается вся, как кошка перед прыжком. Мужчина под ней поворачивает голову.

Молодой. Лет двадцать восемь, может, тридцать. Тёмные волосы, красивое лицо — из тех, что кажутся простыми, пока не присмотришься к линии скул. Он смотрит на меня и бледнеет. Реально бледнеет — я вижу, как краска отливает от щёк.

— Не останавливайтесь, — говорю я.

Голос звучит спокойно. Даже я сам удивляюсь.

Настя медленно поворачивает голову. Её глаза — огромные. В них страх, растерянность, и ещё что-то. Что-то, что я не сразу могу прочитать. Она открывает рот, но я качаю головой.

— Я сказал, не останавливайтесь.

Мужчина под ней сглатывает. Смотрит на Настю. Потом на меня. Потом снова на Настю. И — начинает двигаться. Осторожно, медленно, будто пробуя лёд на прочность.

Настя выдыхает. Всё тело у неё обмякает, и она снова ложится на него — грудью, животом, щекой. Глаза закрыты. Но я вижу, как дрожат её пальцы на его плече.

Я подхожу к кровати. Сажусь на край. Матрас прогибается. Настя вздрагивает — от моего веса, от близости. Её рука тянется ко мне — неуверенно, вслепую. Я беру её за пальцы. Сжимаю.

— Кто это? — спрашиваю я.

— Дима, — говорит она в подушку. — Сверху.

— Сверху, — повторяю я. — Который ремонт затеял.

— Ага.

Мужчина — Дима — двигается уже смелее. Ритм нарастает. Настя постанывает, но как-то сдержанно, будто через силу. Будто не может расслабиться до конца.

Я отпускаю её руку. Встаю. Обхожу кровать — со стороны Димы. Он косится на меня, но не останавливается. Я смотрю на них сверху: на его член, который входит в неё и выходит, блестящий, на её киску, которая обхватывает его, на её попку, которая поднимается и опускается в такт.

— Ей нравится, когда сзади, — говорю я.

Дима моргает.

— Что?

— Сзади. Ей нравится, когда сзади. И волосы надо собрать. Она не любит, когда лезут в лицо.

Настя издаёт звук — не то смех, не то стон. Я наклоняюсь, собираю её волосы в кулак, отвожу назад. Она выгибается — сильно, всем телом. И стонет — уже без сдержанности. Громко.

— Вот так, — говорю я. — Продолжай.

Дима смотрит на меня. В его глазах — что-то вроде благодарности. Или изумления. Или того и другого. Он кивает — коротко, по-мужски — и начинает двигаться так, как я сказал. Сзади. Глубоко. Ритмично.

Настя стонет в голос. Её руки вцепляются в простыню. Я стою рядом, держу её волосы, смотрю, как её тело принимает его член — и чувствую, как мой собственный член наливается тяжестью. Бетонный. Как в том сне, который я никогда никому не рассказывал.

Я отпускаю волосы. Кладу ладонь ей на поясницу. Она замирает — на секунду — и снова расслабляется. Кожа у неё горячая, влажная. Я веду рукой ниже, к её попке. Глажу. Просто глажу.

Она выдыхает — длинно, дрожаще.

— Можно? — спрашиваю я.

Она не отвечает. Только кивает — еле заметно, щекой по подушке.

Я сплёвываю на пальцы. Грубо, без церемоний — смазки в спальне нет, а искать её сейчас, когда Настя стоит раком и в неё входит другой мужчина, кажется мне совершенно неуместным. Слюна — не идеально, но лучше, чем ничего.

Настя вздрагивает, когда мои пальцы касаются её попки. Не от неожиданности — она ждала. От чего-то другого. Может, от того, что я делаю это вот так, запросто, будто продолжаю начатое дело.

— Расслабься, — говорю я.

Она пытается. Я чувствую, как её мышцы сопротивляются, сжимаются. Дима под ней замедляется — инстинктивно, будто понимает, что сейчас не время для резких движений. Он вообще, кажется, парень с понятиями. Двигается осторожно, глубоко, но мягко. Даёт ей время.

Я нажимаю сильнее. Палец входит — медленно, на одну фалангу. Настя выдыхает — рвано, со всхлипом. Её спина выгибается дугой.

— Ещё, — шепчет она.

Я вхожу глубже. Второй палец — следом. Она подаётся назад, навстречу. И я чувствую, как внутри неё всё расслабляется, раскрывается, принимает. Как будто она только этого и ждала.

Дима снова ускоряется. Теперь у них с Настей общий ритм — он входит, я подаюсь пальцами навстречу, и она стонет на каждом движении. Громко, уже не сдерживаясь. Я вижу, как её пальцы комкают простыню, как она вжимается лицом в подушку, как её бёдра дрожат.

— Вот так, — говорю я. — Хорошая девочка.

Она скулит. По-настоящему скулит — тонко, жалобно, счастливо.

Я вынимаю пальцы. Она протестующе мычит, но я уже рядом, уже приставляю член. Мой собственный, тяжёлый, пульсирующий. Смазываю его слюной — быстро, щедро — и приставляю к её попке.

— Дима, — говорю я. — Помедленнее.

Он кивает. Замедляется. Входит в неё медленно, почти невыносимо медленно. И в этот момент я тоже вхожу. Одним движением, но без спешки. Просто — вхожу.

Настя замирает. Всё её тело каменеет на секунду. Я чувствую, как её мышцы сжимаются вокруг меня — туго, горячо. И как Дима внутри неё замирает тоже. Мы оба стоим неподвижно. Ждём.

Потом она выдыхает. Долго, прерывисто. И её тело обмякает — расслабляется, принимает нас обоих. Я чувствую, как она привыкает. Как её дыхание выравнивается. Как она снова начинает двигаться — сама, еле заметно, насаживаясь на нас.

— Вот теперь, — говорю я, — можно.

И мы начинаем.

Медленно сначала. Синхронно — я вхожу, Дима выходит, и наоборот. Настя стонет непрерывно, на одной ноте, и этот стон вибрирует в воздухе, заполняет комнату. Я чувствую, как её тело работает — принимает, отпускает, принимает снова. Как её мышцы ануса сжимаются вокруг моего члена, как её киска сжимается вокруг Димы. Как мы оба трахаем её — с двух сторон, в два темпа, в два ритма, которые постепенно сливаются в один.

— Быстрее, — выдыхает она. — Пожалуйста.

Дима смотрит на меня. Я киваю.

И мы ускоряемся.

Теперь это уже не медленное, вдумчивое движение. Это долбёжка. Реальный МЖМ. Я держу её за бёдра и вбиваюсь в её попку, а Дима под ней вбивается в её киску, и она bukvoeb.org между нами — беспомощная, связанная нашим ритмом, нашим желанием. Её груди трясутся, живот впадает и выпячивается, волосы, которые я снова собрал в кулак, натягиваются.

— Ещё! — кричит она. — Ещё-ещё-ещё!

И мы даём ей ещё. Я чувствую, как внутри неё всё сжимается — сначала вокруг меня, потом вокруг Димы. Как её тело начинает дрожать — мелко, часто, как в лихорадке. Как её стоны становятся выше, тоньше, почти криком.

Она кончает.

Я чувствую это по тому, как её мышцы сжимаются вокруг моего члена — резко, судорожно, волнами. Она кричит — громко, не сдерживаясь, в голос. Её тело выгибается дугой, и я вижу, как она писает — тонкая струйка бежит по бедру Димы, по простыне. Она не может остановиться. Кричит, кончает, писает — и снова кончает, от того, что не может остановиться.

Дима замирает. Смотрит на меня — глаза круглые, изумлённые. Я киваю: продолжай. И он продолжает. Медленнее, мягче, помогая ей пережить это. Я тоже замедляюсь. Глажу её по спине — длинно, успокаивающе.

— Хорошая моя, — говорю я. — Хорошая девочка.

Она всхлипывает. Её тело ещё дрожит, но уже затихает. Дыхание выравнивается.

Дима смотрит на меня через её плечо.

— Она всегда так? — спрашивает он тихо.

— Не всегда, — говорю я. — Но часто.

Настя издаёт слабый смешок. Поднимает голову — еле-еле, глаза мутные, счастливые.

— Заткнитесь оба, — говорит она. — Дайте полежать.

Мы не даём. Я выхожу из неё — медленно, осторожно. Дима тоже. Она охает, когда мы оба выскальзываем, и оседает на кровать — лицом вниз, раскинув руки.

Я смотрю на Диму. Он смотрит на меня. Мы оба тяжело дышим. Его член блестит — от неё, от смазки, от всего. Мой тоже.

— Ты как? — спрашиваю я.

— Нормально, — говорит он. — Только это... я не ожидал такого.

— Я тоже.

Мы стоим. Молчим. Настя сопит в подушку.

— Может, — говорит Дима, — по пиву?